на главную
описание Мира
персонажи
наши друзья
Игра Альбион XXI
 
     
  Ижи Кадавер  
 
оборотень-лиса, рыжая и обаятельная контрабандистка.

Ижи Кадавер



Мой учитель, маг-отшельник, часто ставил меня перед одной и той же сосной — статной высокой красавицей — и уходил, оставляя выполнять давно заданную задачу. Я должна была, используя лишь свое тело, повалить дерево на землю. Я била ствол руками и ногами, сдирая кожу и то и дело ломая пальцы, я ломала до крови когти, сдирая с неприступной сосны кору, а пару раз, в порыве бессильного гнева даже билась о нее лбом. Упрямое дерево так и не упало.
Вся моя жизнь похожа на это упражнение. С тем лишь отличием, что, содрав руки в кровь по локоть об ошибки и набив множество ощутимых шишек на лбу о безвыходные ситуации, я таки добилась того, чего хотела.
Самая первая — и самая главная, на мой взгляд, — ошибка, определившая течение моей жизни, была совершена еще до моего рождение и не мной, а моей матерью. Теперь я никогда уже не узнаю, что делал табор в той болгарской деревушке, где я была рождена, и вряд ли меня кто-то посвятит, как мать оказалась на сеновале (или где там еще) с цыганом… Но рождена я была не от отца моих сестер.
Этот факт определил отношение моих родственников ко мне на долгие годы. Прозвище «Цыга», навеки привязавшееся ко мне, и бывшее мне порой роднее имени, всплыло именно там, в отцовском доме. Я росла беспризорником при живых родителях. Для отца я была бельмом на глазу, для матери — напоминанием об ошибке, которая чуть не стоила ей мужа. Она честно пыталась быть мне матерью, но все попытки разбивались о тяжелый взгляд отца и презрительные взгляды сестер. Иногда единственным проявлением ее любви были ласковые взгляды, которые она дарила мне, после моих частых и долгих отлучек — я убегала из дома регулярно, бродила по лесу, по полю, по соседним деревням… Наверное, во всей округе не нашлось бы никого, кто знал эту местность так, как знала ее я.
Мама умерла от тифа, когда мне вот-вот должно было исполниться девять. Спустя месяц отец забрал сестер и младшего брата и уехал к своим родителям в Польшу, спихнув меня сестре матери. У тетушки мне жилось не плохо: она была довольна лишними рабочими руками, а я — почти полным отсутствием попыток меня воспитать, и младшим сыночком тетки, который всюду таскался за мной и, кажется, считал нянькой. А я считала его своим слугой и пользовалась его привязанностью ко мне так, как хотела.
Надо сказать, моя привычка бродить по окрестностям, пропадая из дому на несколько дней, никуда не делась, и являлась, кажется, единственной причиной наших с тетушкой ссор. Она даже порола меня пару раз. И выгнала из дома, когда после очередной такой прогулки после своего двенадцатилетия я вернулась, искусанная оборотнем.
Больше идти мне было не к кому — в Болгарии родственников не осталось, в Польшу к отцу отправляться было бы глупостью, а искать цыганский табор… идеей на грани фантастики. Я стала жить на улицах города, недалекого от моего родного поселка. Прибилась к стайке уличных воришек, таскала на рынках кошельки и пояса, а несколько раз даже лазила в чужие квартиры через окна. Я не боялась никого и ничего, потому что считала себя сильнее всех, кто был в моей шайке (что разумеется, иначе она бы не стала моей), и хитрее всех остальных.
Как оказалось, нашелся человек — именно человек, что удивило меня несказанно! — который не только заметил, как я снимала с его пояса кошелек, но и поймал меня, доказав, что на любого оборотня, каким бы он ловким и быстрым ни был, найдется свой сильный охотник.
Мой охотник оказался магом, молодым и весьма приятной наружности, жившим в небольшом каменном домике в горах. Он взял меня к себе, обещая многому научить, если я буду помогать ему в работе по дому. Мне не привыкать, а он хвалил меня, говоря, что наконец-то стал есть нормальную еду, учил владеть оружием и правильно использовать силу в бою.
Ох не прост, не прост был этот молодой маг!
Ведь не может человек в двадцать с небольшим лет уметь и знать столько, сколько знал он, и при этом ничуть не кичиться своими способностями. Он относился ко мне как к ребенку, хотя мы и делили с ним постель. Он был ценен, несомненно, и я знала, что он единственный кому я в тот момент хоть для чего-то была нужна, но… Однажды я решила, что информации о нем мне не хватает, и закатила скандал. На все вопросы о себе он отвечал ласковой улыбкой и взглядом с напускной усталостью, что бесило меня еще больше. Я не знала о нем ничего — ни имени (он требовал называть его учителем), ни кто он такой, ни откуда родом (хотя мне казалось, он с востока — было в его внешности что-то, намекавшее на это), ни того, почему он, в конце концов, оказался живущим в горах отшельником. Такое отношение виделось мне ничем иным, как пренебрежением, а это то, чего я не могла простить своему мужу — именно им, как я по глупости и неопытности считала, был мне учитель.
Последующий за этим скандалом мой поступок еще долго бередил мне совесть, пока я не научилась считать его лишь одной из многочисленных ошибок отрочества. Я обокрала учителя, прикарманив те немногие деньги, что у него имелись, забрала пояс с драгоценными камнями, напичканными магией, и увела красивого гнедого жеребца. И написала записку, в котором называла мага настолько оскорбительными словами, что мне и в разбойничьей своре могли за такое хвост надрать.
Я знаю о чем говорю, потому что следующей моей остановкой была именно разбойничья свора. Небольшая, с заносчивым атаманом, с которым мы так и не нашли общий язык, но удивительно разношерстная и веселая. Благодаря этой особенности я и смогла остаться — Марта, единственная женщина в своре, и по совместительству, супруга атамана, попросила его меня не обижать, чтобы ей не было скучно.
Мы занимали хутор где-то в окрестностях Мюнхена. Грабили всех, кто встречался на нашей территории, налетали на соседние хутора, резали охотников, ходивших по наши души… По ночам собирались у костра греться, есть и петь песни. Жизнь с разбойниками нравилась мне. Еще и потому, что среди них я нашла человека, который мог понять меня, как никто другой. Потому что как и я, он не был человеком — молодой лис, с яркими зелеными глазами, родом из Португалии, если верить его словам. Он восхищался моему умению обращаться с клинком, смеялся над тем, как я восхищаюсь его меткости и ловкости, и учил меня стрелять. Огнестрельным оружием я почти не пользуюсь, но уроки его запомнила навсегда.
Даже сейчас, смотря как он учит своего щенка стрелять из арбалета, я не могу понять кем мы были друг другу — любовниками, или просто друзьями, почему тянулись друг к другу — потому что действительно хотели, или лишь потому, что больше не к кому было тянуться.



Ижи Кадавер



Однажды утром Хьюго ушел. Сбежал, как я раньше сбежала от учителя. И так же как я, оставил записку, содержащую, однако, не проклятия, а лишь два слова. «Португалия, лисенок». В тот день я была готова поклясться, что буду резать всех португальцев, а заодно и итальянцев, и испанцев, которые попадутся мне когда-нибудь на пути. Вечером я послала к черту нашего атамана, пытавшегося свалить на меня вину за уход Хьюго — и сбежала сама.
Не в Португалию, конечно. Куда-то поближе. Пыталась осесть в каком-то некрупном городишке, но, видимо, не мой это удел — спокойно жить в теплой квартирке, печь пироги и продавать их на базаре за добрые взгляды и пару медяков. Честно скажу, пробовала. Но весенний ветер вскоре погнал меня, как пух из лисьего хвоста, по пыльной дороге.
Я чувствовала себя одинокой и брошенной женщиной, и была убеждена, что мне нужно развеяться, занять себя чем-нибудь, чтобы забыть зеленоглазого разбойника, на которого по прежнему была неописуемо зла. Не за то, что не взял меня с собой — в самом деле, какого черта мне делать в Португалии? — а за то, что врал мне, обещая всегда быть рядом, поддерживать и помогать. А записку его я даже пыталась хранить. Но роль несправедливо покинутой влюбленной девицы мне скоро наскучила, и несчастный клочок бумаги полетел в первую же попавшуюся по пути канаву.
Из города в город я возила редкие книги, зачастую магического содержания, но даже не пыталась их читать. Сворачивая с основных путей я заезжала на рудники и копи, закупала не ограненные камни по дешевке, но сама неизменно носила бисерные и деревянные бусы. На полузаброшенных лесных хуторах я брала наркотические травы — но и ими никогда не пользовалась сама. Из всех товаров, что прошли через мои руки, меня всерьез интересовали только рабы — иногда они могли рассказать что-то занятное и полезное, в надежде, что за информацию получат свободу.
Не помню уже, каким ветром меня надуло в Дерин. Кто-то где-то шепнул, потом кто-то напомнил, а вот и я рядом оказалась… Рассчитывала провести в городе не больше недели, а получилось, что почти осталась там жить.
С собой у меня на тот момент был лишь мешочек дури — кстати говоря, дури дорогой и качественной, сама я не пробовала, но неоднократно слышала отзывы покупателей, и видела, что с ними эта трава творит. Исходя из правила продать и купить в любом месте, где бываю, этот мешочек я попыталась спихнуть показавшемуся заинтересованным фаэри в портовом кабачке. Ну кто ж знал, что именно этот фаэри окажется королем местного подполья? И кто мог знать, насколько он негативно относится ко всяким дурман-травкам?
В общем, знакомство с Пересмешником произошло не при самых приятных обстоятельствах. Помню, я покрывала его четырехэтажным интерязыковым матом, так кстати всплывшим в памяти из разбойничьего прошлого, когда Тибальд с кристально спокойным лицом вытряхивал мою дурь в доках…
Именно Пересмешник помог мне полюбить Дерин, привязал к нему так, что я возвращалась туда раз за разом, хотя и пыталась первое время снова оторваться и вновь вольно путешествовать по миру. Но Дерин тянул назад, и, в конце концов, я смирилась с этим.
Зато не смирилась местная стая. Неудивительно. С их точки зрения я была самоуверенной одиночкой, в добавок, спевшейся с влиятельным контрабандистом, не желавшей идти на какой-либо контакт. Последней каплей, переполнившей чашу их терпения, стал заказ, предложенный мне публичным домом, «Твин Пикс». Я и раньше привозила им девочек, но никогда раньше — девочек-оборотней. За месяц я объездила пол Европы и нашла таки, в кухне одного из Римских ресторанов, премилую златовласую девочку-колобуса. Не хочу вспоминать, как я утянула ее за собой, что врала, и под каким предлогом надела на пальчик рабское колечко — боюсь, станет стыдно. Но за деньги, что предлагал мне бордель, я согласилась бы еще пару девушек найти. Разумеется, ни о каком представлении нового оборотня стае я и думать не думала, сразу притащила ее в «Твин Пикс». Получила свои деньги — от гран маман, и предложение убраться из города по хорошему — от стаи.
Никогда не думала, что смогу скучать так по какому-то месту — три следующих года были омрачены тоской по Альбиону. Хотя, тоска эта оставалась лишь как фон, потому что я вновь шаталась по миру, меняя коня на мотоцикл и обратно, таскала за собой драгоценные камни (именно в это время я заинтересовалась коллекционированием занятных экземпляров), дурь и оружие, переписывалась и перезванивалась с Деринскими друзьями, — в общем, снова жила так как нравилось мне жить больше всего.
Я даже снова влюбилась. Опять. В прелестную девушку, рыженькую, задорно-кудрявую, и с горящими светло-ореховыми глазами, при взгляде в которые мне вспоминался песок Деринского пляжа и наши посиделки с костром. Мы любили друг друга семь месяцев, пока о нашей связи не узнали ее родители. Не имею ни малейшего понятия, как они узнали обо мне, но приставленное к уху ружье, когда я снова пришла к моей девочке в гости, ясно дало понять, что мне в этом доме не рады.
Пересмешник писал, что тоже влюбился. Не опять, не снова, а по настоящему и теперь навсегда. Почему-то, читая именно это — последнее его письмо, я поняла, как скучаю по Дерину и тем людям, которые остались в моей памяти после посещения этого города. В первый раз я осознала, что нашла свой дом.
И я захотела вернуться.



Ижи Кадавер



2003 год, 24 декабря

От тротуара пахло асфальтовой сыростью, мокрым снегом и, почему-то, медовым печеньем. Наверное, какой-то неаккуратный сластена слишком спешил домой к семейному столу, и не слишком следил за содержимым своих сумок. Крошки уже давно растащили птицы — голуби, воробьи всякие, — а вот запах остался. Интересно, а снег на вкус такой же сладкий, как на запах? Я не удержалась и лизнула его.
Тут же от предобеденных мыслей меня оторвал резкий голос Пересмешника, а потом и сам он так же резко оторвал меня от земли, подняв за капюшон куртки:
— Рыжая, ты чего тут развалилась? Простудишься, а у нас, вроде, праздник! — и фаэри принялся отряхивать холодной ладонью снег с моего носа. Я, насупившись, терпела, хотя хотелось самой вытереться нормальной, теплой, пушистой варежкой. Но варежки были надежно спрятаны в карманах, и я вовремя вспомнила, что обе они сырые и липкие,
— Выглядишь, как мокрая курица, — радостно сообщил Пересмешник, закончив чистку моей физиономии.
Я только фыркнула и села коленями на обледенелый асфальт, — колготки уже и так порваны, так что о них волноваться больше нет смысла, — и принялась собирать выпавшие из пакета мандарины.
— Ты сам тоже на Аола не очень похож, — сказала я и многозначительно перевела взгляд с мандаринов на Тибальда, без слов предлагая ему помочь мне собирать убегающие фрукты.
Снег, вперемешку с дождем, шел, не переставая уже полторы недели, так что неудивительно, что оба мы (и еще десяток прохожих) выглядели сыро и замерзше. Волосы Пересмешника намокли и слиплись, отчего их красный оттенок куда-то напрочь пропал, и падали на лицо толстыми сосульками. Губы обветренные и побледневшие от холода. По той же причине и нос красный, как у Деда Мороза — духа Рождества, праздника корневого мира, который нам почему-то пришло в голову тоже отпраздновать. Потому я и потащилась за мандаринами — где-то читала, что это непременный атрибут тамошнего праздника.
Тибальд присел рядом со мной на корточки и вместе мы быстро собрали разбежавшиеся фрукты в пакет. Потери минимальные — один цитрус попал кому-то под ноги и его уже с интересом рассматривал воробей, такой же мокрый, как и все вокруг.
Фаэри помог мне подняться, и я смогла рассмотреть себя: колготки порваны, юбка и куртка в грязи, косичка выбилась из-под капюшона, и тоже пропиталась слякотью. Неудачно я как-то поскользнулась…
— Будь здесь сейчас Аол, он выглядел бы также по-курячьи, как и ты, так что со мной бы все равно не сравнился, — Ти ухмыльнулся и мотнул рукой со своим пакетом. Звякнули бутылки. Уж не знаю, является ли вино обязательной частью настоящего Рождества, но уж у нас праздник без него не обойдется, — А ты, кстати, подарок мне уже купила?
— Нет, — бессовестно соврала я и задумчиво добавила, — Я вот, что думаю, это же тренировка, может, ты в первый раз без подарка обойдешься?
На притворно-обиженное лицо Пересмешника без смеха я смотреть не могла, поэтому до его квартиры шла с неслезающей с лица глумливой улыбкой, а Ти шагал на несколько шагов позади и строил из себя обиженную барышню. Что получалось у него не очень хорошо, потому что ему все время приходилось давить собственную улыбку.

До полуночи мы еле управились. Нарядили в мишуру кактус — елки под рукой не оказалось, а когда мы об этом вспомнили, тащиться на другой конец города в ботанический магазин единодушно отказались. Так что в роли рождественской елки у нас сегодня выступал кактус. Его мне год назад подарила одна премилая фаэрочка, а я потом передарила несчастное растение Тибальду, потому что у меня даже кактусы не приживаются — все время забываю их поливать. За год подарочек вымахал ростом мне до талии, уж не знаю, чем его для этого Ти поил.
Еще мы пожарили утку — по идее, ее нужно было испечь в печи, но печи у нас нет, поэтому рождественская утка у нас не отличалась от обычной. Разве что названием и прилагающимся соусом — Пересмешнику пришла в голову идея добавить в него мандаринного сока. Ах да, мы еще и все три килограмма мандаринов почистили!
Ах да, мы еще и все три килограмма мандаринов почистили! Теперь у нас желтые ногти. Ти сказал, что мне идет — к волосам подходит. Скромненький такой праздничек вышел, для двух человек. Мало еды, зато излишек вина и мандаринов, кажется, у меня на них будет аллергия…
Я с трудом удержала Тибальда дома — он все рвался веселиться и буянить на улицу, а я читала, что Рождество семейный праздник, поэтому ходить никуда не хотела. Убедила его, кстати, тем, что нужно еще открыть подарки.
Эта гроза Дерина радовался как ребенок, когда разворачивал коробку с феном, которую я старательно упаковала в фиолетовую бумагу. Я тоже сначала радовалась, а потом просто не могла сдержать пьяного смеха, когда открыла свой подарок — там оказался точно такой же пластмассовый фен, только зеленый, а не синий, какой я купила для Ти.
Да уж… У чокнутых всегда мысли сходятся. Хотя с другой стороны, что еще могло прийти нам в голову, в такое мокрое, холодное и, главное — самое первое, Рождество?..





 
  © "Albion XXI"